***

Под платочком у марта - испарина детского сна,
На ресницах карнизов - жемчужинки нежной капели,
И улыбка заката смущенно-тиха и ясна:
Неужели случилось? Неужто грачи прилетели?

Сказка

Тихо в зимнем лесу. Падает мягкий снег и пушистым ковром устилает землю. Вот свистнула синица, вспорхнув на ветку и тут же с нее улетев, а ветка удивленно качается, роняя белые порошинки. Если отогнуть ветку немного в сторону, за ней станет видна большая белая поляна, посреди которой стоит потемневший от времени бревенчатый дом. Встает зорька и красит малиновым светом его островерхую крышу и затейливую трубу, над которой курится дымок. Вот открылась дверь, и на крыльцо выходит старичок. Он смотрит вокруг, прищурясь и приложив руку в рукавице ко лбу, потом улыбается в белую бороду и хлопает в ладоши. "Хлоп, хлоп, хлоп" – весело и гулко разносится по поляне. Раздается свист и щебет, и к крыльцу слетаются десятки птиц. Кого тут только нет! Есть снегири с алой грудью, есть свиристели с высоким и задорным пестрым хохолком, есть озорные синицы и задорные дятлы, есть и такие, названия которых знает, наверное, только сам старичок. Он спускается с крыльца, подходит к узорному теремку-кормушке на высоком шесте рядом с крыльцом, достает из-за пазухи пухлый мешочек и высыпает что-то из него в теремок. Птицы дружно окружают теремок и принимаются за свой утренний пир. Старичок улыбается. Птицам хорошо, и ему хорошо.

***
За домом начинается тропинка. Она бежит, огибая кряжистые дубы, на сучьях которых дремлет снежный пух, забирается на горку в гости к большой сосновой семье, уходит вбок и в сторону, пробираясь между веселых берез, и, наконец, добирается до мостика через неширокую речку. Речка замерзла, но не замерла, и сквозь ледяное окошко рядом с одной из опор мостика видно, как плавно и медленно льется темная вода, на несколько мгновений показавшись из-за снежного наличника окошка и вновь исчезая за ним с другой стороны.

***
Раздается скрип снега. Это старичок, покормив птиц, пришел к мостику. Зачем? Это знает только он сам. Наклонившись над ледяным окошком, он внимательно смотрит в него, оглаживая седую бороду и о чем-то думая. Вода продолжает медленно и плавно уходить за снежный наличник. Но странное дело - постепенно она становится все светлее и светлее, окошко озаряется изнутри, и в нем начинает что-то появляться. Старичок нагибается ниже. А за окошком уже виднеются заснеженные кровли, стены и башня с открытыми воротами, к которым ведет широкая дорога. По дороге в обе стороны идут люди, ползут сани, и уже слышен неясный говор над дорогой, и скрип снега под полозьями, и звяканье бубенчиков, и конский топ, и вот уже видны румяные от мороза лица и покрытые инеем бороды. Все шире дорога, все выше ясное лазоревое небо над кровлями, и вот уже проползли над головой своды проездных ворот, и людской поток вливается в древнюю улицу, по обеим сторонам которой стоят частоколы и глухие стены домов, а под ногами лежат тесовые доски, покрытые плотно укатанным и утоптанным снегом. Впереди слышен шум большой торговой площади. А вот и она! Чего только нет на ней! И посреди площади стоит деревянный помост, с которого высокий человек в красном кафтане, с окладистой и курчавой бородой, громко и отчетливо произносит:

- Всем жителям града нашего и всем, с добром приходящим в него, господин наш князь Всеслав оказывает свое благоволение и объявить повелевает, что созывает он на свой двор княжеский гусляров-песняров, да бахарей, всяких басен знахарей, да людей бывалых, по землям дальним хожалых, да скоморохов веселых, что народ потешают во градах и селах, на свой честной пир, князю на славу, гостям на честь, добрым людям на веселие. А да будет известно каждому, на пир приходящему - кто князя и бояр его лучше всех потешит, того особое благоволение и награда ждет. Торопитесь, гости дорогие, на двор княжеский, на пир его честной, за потехой и угощением!

***
И вот в ледяном окошке уже и не городская площадь, а палаты в тереме княжеском. Вдоль длинных стен тянутся лавки, крытые красным бархатом, стоят перед ними столы, накрытые узорными скатертями с поставленным на них богатым угощением. Шумят в палатах голоса гостей, пирующих за столами, и у дальней от входа стены сидит во главе столов сам князь Всеслав со своей княгинею. Перед столом князя стоит широкая резная скамья темного дуба, покрытая заморским узорчатым ковром. Князь поднимает руку, и все затихают. По его знаку отрок-слуга вводит в палату первого сказителя, проводит между столами к резной скамье, усаживает его и, поклонившись князю, тихо отходит в сторону.

***
Сел бахарь на скамью, ковром узорчатым покрытую, да и сказ свой повел:
- Ай, красна-ясна весна цветами ясными, муравою зеленою, небесами светлыми, высокими! Выткан у нее подол подснежниками, сиренью да ландышами, по зарукавью звездочки черемуховые звенят-переливаются. Всем хороша весна, да одним плоха – голодно. То ли дело осень! Не так нарядна она, как весна, зато рукодельна да домовита. Весна – с цветами, а осень – с пирогами. Есть среди них и такие, что повелось в наших местах журушками называть, а почему – о том сказ будет.
Пошли у нас по осени двое ребятишек за клюквою, брат с сестрою. Сестренка – постарше, братишка – помладше. Насобирали они ягоды, уж и домой возвращаться пора. Пошли они по тропинке назад. Вдруг, откуда ни возьмись, заяц им навстречу из чащи выскочил. И вот диво – не убегает, а сел на тропку перед ними и смотрит, будто ждет чего-то. Ну, то ребятишкам и занятно. Только они к нему поближе подобрались, вскочил заяц, да не в лес попрыгал, а дальше по тропке отбежал. Ребятишки – за ним. Так добежали они до поляны большой, до места незнакомого. Оглянулся на них заяц, прыгнул на поляну, и – нет его.
Поставили детишки корзинки с клюквою радом с собою да запооглядывались. Лес незнакомый, хмурый кругом стоит, ель да береза кривая, все мхом да лишайником заросли. И – тихо. Хоть бы птаха какая свистнула, все веселее было бы.
А поляна перед ними – такая ласковая, такая приветливая. Переливается муравою мягкою, будто приговаривает: "Присядь-приляг на меня, путник, дай отдых ногам усталым". Только братишка хотел на нее уж ступить, схватила его сестра за руку, подняла с земли шишку палую да на поляну бросила. Высунулась из травы лапа мохнатая и шишку схватила, а за ней диво лохматое, зеленью поросшее, показалось – кикимора то была болотная. Увидала кикимора, что обманули ее, скрипнула зубами от злости да на ребятишек тех кинулась. Ребятишки про корзинки с клюквою разом забыли и давай бежать, а кикимора – за ними, того и гляди – ухватит.
Вот бегут они, сломя голову, по лесу, о сучья обдираются, о корни спотыкаются, и уж прогал впереди виден, да все ближе лихо болотное. Добежали до ручья быстрого, глубокого. Как быть? Схватила сестрица жердину потолще, бросила через ручей, перебежала по ней да братцу руку тянет – давай, мол, хватай, да беги ко мне быстрей. Только братец за руку сестрицыну взялся да на ту жердину ступил, тут и кикимора подоспела. Хвать братца за рубаху, к себе тянет, да шипит, да грозит. Треснула жердина, и упал братец с кикиморой в воду. Тут с неба как колокола серебряные зазвонили. Что такое? Глянула сестрица, а там журавли в поднебесье тянутся – за синее море, на дальнюю сторону. Взмолилась сестрица: "Ой вы, журушки-журавушки! Не оставьте в беде лютой, спасите от напасти неминучей!" Глянули журавли да стремглав вниз кинулись. Набросились на кикимору, крыльями хлещут, клювами долбят, того гляди – совсем уморят. Взвыла кикимора, выпустила братца, бросилась назад в чащу лесную да и пропала. А журавушки те братца лапами из ручья подняли, к сестрице принесли на топкий бережок, на малый лужок. Окружили ребятишек, головами кивают все в одну сторону – там, мол, деревня-то ваша, туда путь держите. Поклонились ребята журавлям низко да и повернули туда, куда им те головами-то кивали, а журавли взмыли в поднебесье, вновь колоколами серебряными залились. Добрались братец с сестрицей до дому, хоть без клюквы, да живые. Все обсказали по порядку, что с ними в лесу-то приключилось. Не поверили им старшие, пошли вместе к ручью, о котором ребятишки рассказывали. Так и есть, и жердина сломанная из ручья торчит. А на том лужке, на топком бережке, где журавли ребятишек кольцом окружали, ягоды – видимо-невидимо! Набрали тут ребятишки со старшими клюквы вдвое больше прежнего, дома с ней пирогов напекли, так таких вкусных, каких прежде и не отведывали. Вот с той поры и повелось в наших краях пироги с клюквою журушками называть.

Дополнение

Свидание

Я тебе открою дверь
В вате сумерек лиловой
И промолвлю, ты поверь,
Лишь одно, одно лишь слово.

И опять под темный свод
Мы войдем, как прежде, вместе,
И знакомый поворот
Не окажется на месте.

И опять плеснут часы,
Как вино в лицо с размаха,
Гирьки стрелок на весы
В чаши нежности и страха.

Вновь тебя я провожу
До двери своей бедовой
И на губы положу
Поцелуя жар медовый.

И, прощаясь, прошепчу:
"Приходи опять нежданный..."
И отдам тебе свечу
На пороге в путь туманный.

***
Прощание шута

Обнять тебя, моя печаль,
И в шаль волос твоих зарыться...
Уже звонят, и громко сталь
Под оселком визжит и злится.

Я не обманывался, нет,
Предугадав разрыв меж нами,
Рассудка бросив темный плед
На клетку с птицами и снами.

Топор уймет немую дрожь.
Железа верю милосердью.
Растает вскрик, и ты уйдешь -
Живой привет родимой тверди.

Но, унося свою любовь
В края предвечного молчанья,
Я обернусь, и хлынет кровь
Как изреченное признанье.

***
Поток несется в полумгле,
Шумя и глухо, и протяжно.
Ущелье спит, скала к скале,
Над ним орел кружится важно.

А воды мчатся и бурлят,
В щиты камней хлеща упорно.
Их всплески глухо говорят:
"Нам опостылел берег черный!

"Хотим прорваться на простор,
Устали уж друг с другом спорить
За место меж стенами гор,
Мы любим необъятность моря!"

Но нем гранит, хоть на него
Струя косматая ярится,
Подобная плененной птице,
Что глухо бъется о стекло.

Так я роптал в теснине дней
На глыбы жизненных вопросов,
Они ж над горечью моей
Лишь зубы скалили утесов.

Мда... Как-то грустновато получилось. Но, с другой стороны, из песни слова не выкинешь, а последние два - одни из самых ранних стихотворений. Видимо, ранним стихотворениям таким и положено быть. Но мне больше нравилось, когда у меня получались легкие и светлые стихи.

Разное

Давно, уже несколько лет, не писал стихи. Но иногда хочется вернуться к тем, которые были написаны когда-то.

***
Гуляет ветер в диком поле,
Волнуясь, стелется ковыль,
В глубоком голубом просторе
Клубится облачная пыль.

Здесь чайки половецких веж
Когда-то крылья расправляли,
Мечи дружинные сверкали –
То крайний был Руси рубеж.

А ныне тут лишь истукан,
Былого знак, забыв про дни и ночи,
Вперяет каменные очи
В далекий дымчатый курган.

***Collapse )

Встреча

Позавчера, в тихую и ясную октябрьскую субботу, день памяти преподобного Сергия Радонежского, мне довелось побывать в Переславле Залесском. Стояла удивительно теплая погода, березы и липы спрашивали у кленов, какой цвет им больше к лицу - золотистый или медово-желтый, и клены стояли бордовые - видимо, от смущения. От мелового ларца Спасо-Преображенского собора на вал, помнивший еще Юрия Долгорукого, вела узкая бетонная лестница - единственное напоминание о современности в этом углу переславской Красной площади. Поднимаясь по лестнице, я увидел слева от себя на кромке вала бабушку в сером, по-старинному обмотанному вокруг лба и завязанном под подбородком шерстяном платке, и темно-зеленом пальто. При взгляде на это пальто серебряной рыбкой из Плещеева озера невольно пронеслось в памяти слово "шушун". Слегка навалившись телом на обе руки, сложенные на твердо упертой в землю палке без особых следов специальной обработки, бабушка неподвижно смотрела в сторону изумрудного шлема собора и куда-то дальше. Ниже на валу сосредоточенно паслась в немного поникшей траве небольшая белая коза.

Я замер. Ощущение времени пропало. Вернее, оно сохранялось, и я помнил, что мне нужно поторапливаться, потому что через пятнадцать минут на площади нужно было собрать туристов-школьников и идти в автобус, на котором мы приехали сюда на экскурсию из Москвы. Но вместе с тем безмолвная бабушка и сосредоточенная коза казались совершенно другой реальностью, к которой минуты и даже часы не имеют прямого отношения.

Мне нужно было что-то сделать. Я понимал, что не могу отсюда уйти, не заговорив с этой бабушкой, потому что потом это воспоминание так и томило бы меня какой-то нереализованной возможностью. Развернувшись в сторону темно-зеленого символа вечности, я медленно прошел по валу и обернулся. Бабушка, не шевелясь, продолжала спокойно смотреть в сторону собора.

Я подошел поближе, прокашлялся и поздоровался.

- Долго вы с ней так здесь гуляете? - задал я первый вопрос, подразумевая козу.

Бабушка оживилась и немного подалась в мою сторону.

- Да когда как. Сегодня вот два часа так ходим. А так холодно уже становится, много не нагуляешь, - ответила она. - Вы сами-то откуда, с Москвы?

- Да, с Москвы. Школьников на экскурсию привез. День сегодня хороший какой. А как вам здесь, в Переславле, живется? - спросил я, делая неопределенный жест рукой в сторону города, дремавшего за куполами храмов Красной площади.

- Ой, плохо. Вон, шестьдесят лет назад как вселилась в дом, - бабушка указала на трехэтажку, проглядывавшую внизу за ажурными ветками тополей, - а все никак его не оборудують. И вода не всегда тячет, и канализация не работает, в коридорах пахнеть плохо, и холодно зимой бываеть. Вон, с Москвы на открытие храмов какие гости большие приезжають, хоть бы зашли, посмотрели, как мы живем, помогли бы чем...

Мне нужен был этот поворот разговора. Я потихоньку достал из кошелька потрепанную купюру, ожидая благоприятного момента.

- Да, - вздохнула бабушка. - А она молодая ишшо, маленькая совсем, пять месяцев всего, - добавила она, указывая на козу. Коза подняла на нас прозрачные глаза, и, видимо, поняв, что речь идет о ней, спотыкающимися шажками забралась на вал и ткнулась хозяйке в подол.

- Бабуль, пока организованная помощь не пришла, примите хоть такую, а? - я притронулся купюрой к бабушкиному рукаву.

С неожиданной силой бабушка повела плечом, отодвигая мою руку.

- Да что вы, зачем! - смущенно воскликнула она. - У меня и зарплата есть, и пенсия, мне всего хватает. Не надо, не надо...

Я извинился, пожав отодвинувший меня локоть, и убрал купюру.

- А вы бы в Никольский монастырь заглянули, - сказала бабушка. - Красиво там, люблю я там бывать.

- Я бы с радостью, да возвращаться уже пора.

- Ну, смотрите.

Было пора уходить, и я заторопился.

- Ну, ничего, ничего, - сказала мне бабушка. - Хорошей вам дороги. И здоровья, главное.

Мы попрощались, и я стал спускаться по лестнице, но на половине пути обернулся.

Коза уже успела спуститься по валу немного вниз и вернуться к своему деловитому общипыванию склона. А бабушка по-прежнему стояла на кромке вала, слегка навалившись на палку, и неподвижно смотрела куда-то в сторону собора и мимо него. Как будто ждала чего-то или вспоминала о чем-то. И на мгновение мне показалось, что она вспоминала дни, когда вал венчала деревянная стена, поставленная при князе Всеволоде Большое Гнездо переславскими градодельцами, среди которых был и ее муж, или ждала возвращения сына, ушедшего вместе с дружиной молодого князя Александра Ярославича, еще не Невского, а просто Александра Ярославича, из его похода к Чудскому озеру. Но я не мог ее об этом прямо спросить, а сама бы она, наверное, в этом никогда не призналась... И я, слегка тряхнув головой, как будто отгоняя легкое наваждение, опять зашагал по лестнице.

Шокшинский кварцит (75-летию Московского метрополитена посвящается)

В позапрошлое воскресенье ходил на замечательную экскурсию по станциям московского метро, которую проводила удивительно интересная рассказчица, Елена Моисеевна Гурвич, по профессии геолог. Тема экскурсии так и звучала: "Геология метро". Мы бродили за Еленой Моисеевной, как привязанные, раскрыв рты и развесив уши. Перед нами сменяли друг друга мрамор и гранит, базальт и снова мрамор. На полированных спилах осадочных пород проступали спирали раковин древних моллюсков, ломаные линии в толще мрамора хранили в себе память о землетрясениях, под ногами переливался перламутровыми чешуйками лабрадорит. Пассажиры с недоумением оглядывались на маленькую седую женщину с рукзачком за плечами и усилителем голоса на поясе, смысл рассказа которой дюжине одержимых заключался в том, что в метро, оказывается, есть не только час пик и суровые дежурные эскалаторной службы, но и история Земли, извлеченная из недр на поверхность и снова ушедшая в недра, чтобы застыть на стенах, полах и колоннах залов столичной подземки.

На станции "Парк Победы" выяснилось, что облицована она ни много ни мало итальянским мрамором со звучным названием Ammonitica Rossa, увидеть желто-оранжевый срез которого было заветной мечтой нескольких поколений советских геологов.

- Первый раз, когда я случайно попала на эту станцию, - рассказывала Елена Моисеевна, - я была в шоке. Бродила по станции, как потерянная, рассматривая каждую деталь облицовки. В результате ко мне подошли милиционеры и спросили, что я так тщательно рассматриваю. Я объяснила, что это очень редкий мрамор, в который вкраплены целые аммониты, подчас очень большие. Милиционеры воодушевились и стали говорить мне, что вот там и там они видели еще более крупные раковины.

- Неужели милиция бывает настолько любознательной? - поинтересовался я.

- Что вы, - ответила Елена Моисеевна, - не то слово! Причем не только милиция! Однажды у меня был следующий случай на станции метро "Бауманская". В облицовке станции использован шокшинский кварцит, очень древний минерал, возраст которого специалистами оценивается примерно в 1 миллиард 800 миллионов лет. Из него, кстати, был сделан саркофаг Наполеона Бонапарта, а подарил его Франции ни кто иной, как Александр I. Так вот, мне хотелось сфотографировать спил шокшинского кварцита, но в том месте, где мне хотелось сделать фотографию, стояло несколько молодых людей. Я подошла к ним с фотоаппаратом и стала просить немного отойти в сторону, чтобы можно было сфотографировать нужный срез. Они оживились и стали расспрашивать, зачем это мне. Я стала объяснять, что хочу сфотографировать фрагмент облицовки, сделанной из очень древнего камня, возраст которого составляет около 2 миллиардов лет.
Ребята оживились еще больше, и один из них спросил с изумлением:

- А что, московское метро такое старое?!

- Ребята, - продолжала Елена Моисеевна, - были несколько приблатненного вида, поэтому смеяться я не могла. Объяснила вкратце, что лет московскому метро несколько меньше. Но вопрос этот я запомнила надолго.

Лошадь Пржевальского

Вчера вечером я был в гостях у Сашки Папина. Мы сидели на кухне за накрытым столом, говорили о жизни. Из коридора заглянула Оля, которая укладывала Тихона и одновременно занималась с Ваней, и с некоторым недоумением спросила:"Лошадь Пржевальского - это домашнее животное или дикое?" Наш встречный вопрос был понятен:"А зачем это тебе?" Оля ответила:"Это вопрос из Ваниного буклета по предварительной подготовке к ЕГ". Мы хором ответили"Дикое!" Полчаса спустя, когда к чаю присоединился Ваня, я решил уточнить:"Так какое все-таки животное лошадь Пржевальского - дикое или домашнее?" Семилетний Ванюшка посмотрел на нас с Сашкой, и, как маленьким, объяснил:"Конечно, домашнее! Она же - Пржевальского!"

Интересно, кто придумал ЕГ?

Радуга

Над Москвой-рекой сегодня стояла радуга. Настоящая радуга. Река ежилась под ноябрьским ветром, сверху сыпал не то дождь, не то снег, немногочисленные гуляющие закутывались покрепче, солнышко скрывалось в просветы туч над противоположным берегом, и над всем этим переливался самоцветный мост. "Зима и лето в одном флаконе", - сказал бы Сашка Рудинский всего пару недель назад. Радуга соединяла берега, опускаясь одним краем в Братеево, другим - в Марьино, и тихо сияла напоминанием и утешением.